Summer-breath.com
о жизни
bilberry
Вернулась в универ. Спустя пять лет. Хочется сказать, что игра стоила свеч и я бросила его не зря, чувствую себя успешным и уверенным в себе человеком, но это ложь.
Порой руки опускаются вовсе.
Да, я получаю почти в три раза больше, чем та зп с которой все начиналось, но мне все равно мало. Когда говорят "счастье не в деньгах" я всегда с этим соглашаюсь. Но счастье в уверенности в завтрашнем дне, а она зависит от денег.
Так же жутко опускаются руки, когда видишь, что твои когда-то подруги занимаются и преуспевают в том, чем пол жизни хотела заниматься ты.
Как так вышло то вообще?! Ведь творческой, интересной, начитанной всегда была я, а вы были алкашками без будущего…
Я безумно благодарна вселенной за то, что имею, но, кажется, будто жизнь, которой я живу не моя… Будто мою кто-то украл.
eutheria

Представим, что мне 30-34 и, возможно, я не замужем. А может и замужем. И у меня уже есть трое очаровательных детишек.
Мы сидим в гостинной, украшеной на Рождественский лад. Муж - в кресле. Я смотрю на огонь в камине. Стрелки часов показывают 23:00. Стук в дверь. Я иду открывать. Наша квартира начинает наполняться чужими голосами. Это пришли друзья. Его и мои. Старые-старые друзья. Которые не забыты нами и мы не забыты ими в этот декабрьский вечер. Гости стряхивают с шапок снежинки, стучат каблуками об пол, в надежде стряхнуть слякоть с ботинок.
Мой муж рад видеть коллег. Он пожимает всем руки, улыбается дамам. Я делаю почти то же самое. Дети не могут дождаться подарков, бродят вокруг стола, медленно таская с тарелок конфеты и печенье.
На улице проходят толпы улыбающихся людей. Каждый по домам, по гостям, по ещё работающим супермаркетам. За стенкой соседи поют Рождественские гимны, аккомпонируя фортепиано. Через час наш дом дружно пойдёт пускать салют. Небо озарится облаком огней.
Мне нравится такая идиллия.

eutheria
Любовь - двуликое чувство, дарящее нескончаемую эйфорию и необоснованные мечты в начале, и кидающее нас на скалы в конце. Её невозможно увидеть. Её невозможно измерить. Она как космос. Прекрасна, но порой недосигаема, непонятна, неподдающаяся изучению. Может быть тёплой, как Солнце. Может быть холодной, как Северный Ледовитый океан.
Подкрадывается незаметно, внезапно. Поднимает до небес, делает существование жизнью. Уходит же с размахом. Падать больно. Когда сердце разбито, пение ангелов, что мы ощущали ранее, превращается в хохот дьявола. Нас тресёт от боли. Страдание рвёт нас на куски.
Антони де Сант - Экзепери сказал: "Настоящая любовь начинается тогда, когда ничего не ждёшь взамен".
Но может ли она быть настоящей?
Те, кто ответят "да", подвержены иллюзии. Те, кто ответят "нет" погибнут под грузом своего реализма.
Вот видите, вариантов нет. Но не любить невозможно. Невозможно не ждать, что тебе ответят взаимностью. Мы все всегда ждём. Если долгожданной взаимности нет, то мы погибаем. Сжираем себя жалобами, слезами.
Я никогда не любила сама. И, если честно, боюсь. Потому что любовь обманчива. И порой мы называем любовью то, что ею не является. Это может быть симпатией, влечением.
Любовь создана для всех. Но к каждому она приходят в своё время. Она чувствует когда ты готов. Те люди, что выдерживают её напор, всегда будут счастливы. Те, что портят себе жизнь ревностью и просто не пытаются понять любовь, вскоре потеряют всё. Но второй шанс тоже будет. Всё же любовь не до конца монстр. Милосердие тоже входит в её функции.
Любовь- важнейший учитель. К ней мы должны прислушиваться. С ней приходит опыт. Главное не сдаваться, даже если обожгла она слишком сильно. Затвердевшее сердце снова станет мягким. Улыбка-доверчивой. Я ведь правду говорю, не так ли?
eutheria

В космосе всё замедленно. Мы в трансе. Не надо думать о том, куда и с какой скоростью бежать, чтобы успеть на автобус, идущий раз в два часа. Надо только вспомнить где ты оставил ракету. Ну или где начинается кислородная трубка, концом которой являешься ты. Её основание на корабле. А где корабль? Как найти его среди пустоты?
На Земле мы можем вскочить, откинув стул. Выкрикнуть громко-громко множество обидных слов. Оттолкнуть того, кто хочеть тебя обнять и успокоить.
Вселенная забыла подумать об этом, когда писала правила по своей эксплуатации.
Стул ты не оттолкнёшь. Ты даже на него не сядешь. Он возьмёт и улетит сам. Воздух не даст тебе развернуться к обидчику. На зло всему ты будешь плыть в космическом пространстве животом вниз/вверх. Но не прямо стоять. Нет. А если тебе и удастся на несколько минут зацепиться за ближайший камень и грозно взглянуть на кого-то, широко раскрывая рот - то эта мимика будет единственным, что совершит контакт. Тот Другой не поймёт. Подумает, что ты просто хотел изобразить Силача Силовича, но не смог справиться с той глыбой, что оторвал от земли. Это камень тебя оторвал. И унёс.
Жили бы мы в космосе, плавая меж Млечных путей и астероидов, не бывать войне. Не бывать и ошибкам. Мы бы никого не встретили. Навсегда одни с самими собой среди Ничего.

eutheria
Тени.
Среди темени ночи, плетущей, подобно пауку, коконы сумрака вокруг моего белого обнажённого тела, я сижу, забившись в углу, и пытаюсь всосать в себя последние глотки пыли, неторопливо плавающей в застоявшемся воздухе детской.
Декабрьский вой, сочась сквозь прозрачный тюль, как сок черники сквозь марлю, отбирает у меня последние попытки сохранить тепло. Теперь всё. Ни зноя батарей, ни света ночника. Вокруг меня ветает депрессия, акомпонируя струям зимнего ветра. Я стараюсь уловить ритм, чтобы подпевать, но для ветра не существует музыкальных законов. Я могу лишь смириться.
Моя кровать теряет уют. Не стоит идти туда. Уж слишком настойчиво манит меня к себе Тень, облачённая в чёрную вуаль. Она тянет ко мне свои крючковатые пальцы, пытается ухватиться за горло. Мне не хочется поддаваться её ядовитой улыбке. Я знаю, что попади я в её обьятия, мне уже не сказать себе утешающих слов "Я не умру этой ночью". Солнце осветит мои побелевшие от ужаса волосы, с губ сорвётся последний вздох. Заря унесёт душу к Солнцу.
Синими венами, избороздившими мёртвенно-белые руки правит бессонница.
eutheria
Марцепан.
Октябрь 2011 года начался вполне обычно. С теми же традициями, мыслями, переживаниями.
Она сидела на лестнице между первым и вторым этажом на третьей ступеньке сверху так, что почти касалась лбом пола следующего этажа, при этом нервно перебирая пальцами ворс лестничного ковра. Старый, протёртый до дыр от времени, ковёр больше не предотваращал ощущение холода, идущее от древесины. Но сидеть на нём именно в этот день казалось приятным. Редкое в этом городе, солнце прорывалось сквозь маленькое окно-ветраж, расположенное точно по середине стены и красило прохладный комнатный воздух в ярко-алый цвет. Медленно плыла от стены к стене серая пыль. Она начинала путь от потолка и, красиво кружась, оседала на мебели, покрывая лакированные ручки стульев тончайшим равномерным слоем. Меланхолично шепча своё "тик-так", напоминали о своём существовании круглые настенные часы. Ирония в том, что они тоже, как и все живые существа в нашем мире, врали, так за десять лет со дня своего изготовления на местной фабрике и не сказав ни одного правдивого слова. Дело не в том, что механизм был неисправен. Были неисправимы хозяева часов. Точнее хозяйка, имевшая привычку постоянно переводить стрелки то назад, то вперёд, пытаясь обмануть суровую правду о том, что всё идёт только вперёд и с каждой секундой её жизнь всё ближе к расправе, которую она всеми силами старалась оттянуть.
Вероника судорожно вздохнула. Мысли о возможной кончине, посещавшие её уже не в первый раз, волновали её. Говорят, что наивным людям сложнее. Куда уж сложнее, если они ещё и впечатлительные.
Взгляд девочки постоянно метался от календаря к портрету над входной дверью. В чём же суть волнения? Почему ей с такой уверенностью казалось, что что-то вот-вот произойдёт? Но нет. Не сейчас, не здесь, не сегодня.
Теперь её взор был прикован именно к портрету. Издалека было довольно сложно рассмотреть все мельчайшие детали со зрением, далёким не просто от идеала, а даже от нормы. Но она знала то лицо. Те черты. Просто потому, что сама рисовала этот портрет.
Эта её бабушка. Зоя Михайловна Хохловская. Ещё год назад жившая всего в двух автобусных остановках от дома Вероники.
Может ли быть так, что мысли о смерти начали навещать девочку после появлении над дверью портрета? Или может дело не в нём? В любом случае смерть это та вещь, в чью суть должны вникать 11-летние дочери Латвийских сантехников.
Она скользнула пальцами под ковёр и вытащила помятый свёрток бумаги, полностью исписаннный мелким бабушкиным почерком. Это было её последнее письмо, которое она передала в семью внучки не за долго до своего ухода в мир более светлый.
Прочитав его тогда, мама начала плакать, протирая веки бумажной салфеткой, чтобы не потекла чёрная подводка. Папа боялся женских слёз, поэтому попросил Веронику спрятать письмо, чтобы мама не смогла больше возвращаться к его прочтению. Меньше драмы…
В письме бабушка писала, что время её настало и будь у неё хотя бы ещё несколько лет, то она бы исправила много своих ошибок и наконец то помирилась с тётей Валентиной. Но увы, такова Божья воля, так что бабушка вынуждена уйти, не попрощавшись и просит прощения за все обиды. Так же она будет рада, если орда её друзей сделают меньше шума. Не такая уж эта трагедия.
На похоронах и поминках той "орды друзей" и не было. Наврятли кто-то вообще знал о том, что 25 апреля в 12 часов утра одним чаловеком в их дворе стало меньше.
А как обьяснил папа, то самое большое заблуждение в жизни человека, это думать о том, что после его кончины прибежит толпа людей, приедет телевиденье и все дружно будут плакать о том, что не стало такого удивительного человека, которому нет замены. Незаменимых людей нет.
- Так что, доченька, бабушка наша была слишком самоуверенна. Не будь такой как она, хорошо? - с этими словами Максим Игоревич поцеловал Веронику в лоб и пошёл допивать с мужиками бутылку водки, разбрасываясь тостами на право и на лево.
Вероника снова судорожно вздохнула и сунула письмо обратно под ковёр. Странно, что со всей своей любовью к чистоте, мама так и не нашла этого листка, даже несмотря на то, что уже не раз проходила по лестнице с пылесосом.
Снова взгляд приковал бабушким портрет. Нарисованный неумелой детской рукой, он должен вызывать ничего, кроме усмешки. Что это за пародия на высокое искусство? Но нет. Каким то образом взгляд старушки с портрета гипнотизировал, заставляя засиживаться на лестнице часами.
- Думаю, что пора снять его, - подумала Вероника. - Он не приносит нам троим ничего, кроме грустных размышлений.
Она упёрлась ладонями в пол, оттолкнулась и медленно встала. Голова чуть кружилась от смены положения, но она двинулась вперёд уверенным шагом.
Принесла из кухни табуретку, придвинула поближе к стене, чтоб наверняка дотянуться до рисунка, потом, посчитав, что одного стула будет мало, принесла ещё один, установила. И, проявив чудеса ловкости, быстро, подобно дикой пантере, взобралась на это сооружение. Комната сверху кажется другой. Теперь уж точно вид с лестницы не сравнится с этим.
Девочка повернулась к портрету и постаралась снять его как можно аккуратней. Но, к несчастью, толстый железный гвоздь не желал возвращать художнице её работу.
Вероника начала дёргать за раму картины уверенней, приподнимать её то с одного края, то с другого. Но тчетно.
- Проклятый-проклятый гвоздь. Глупый! - разозлилась она и с такой силой дёрнула рисунок, что гвоздь выскользнул из стены. Вероника, никак не расчитывая на резкую победу над гвоздиком, оступилась и рухнула вниз, предворительно ударившись головой об угол комода.
Всего несколько секунд и в доме номер шесть на улице Кройнеку всё стихло. Рыжий кот Марцепан, уныло мурлыча, слизывал кровь с лица хозяйки. Тихо продолжали тикать лживые настенные часы…